«ФЕДРА» М.ЦВЕТАЕВОЙ В ТЕАТРЕ ИМ.А.ПУШКИНА
Истинная редкость в наше время, когда поэтическое произведение становится основой сценического проекта. Но Лукас Хемлеб, французский режиссер немецкого происхождения, известный своими постановками во многих странах Европы – большой поклонник русской поэзии, и сложность цветаевского стиха его ничуть не испугала: 10 лет назад он перевел с французского на немецкий поэму «Молодец» и поставил ее в Швейцарии. Идея поработать с русскими актерами – давняя мечта Хемлеба («Я всегда преклонялся перед русской актерской школой»), которая осуществилась благодаря предстоящему Году Франция-Россия.
В театре Цветаевой слово – Бог. Поэтому она считала, что театр не благоприятен для поэта, а поэт неблагоприятен для театра. Но Хемлеб все подчинил тексту: и игру актеров, и весь спектакль (столь уважительное отношение к драматургии, тем более поэтической – редкое явление в современном театре). Декораций практически нет (только груда досок), в этом качестве выступают видеопроекции. Музыка звучания слова режиссеру не менее важна, чем смысл. И текст становится удивительно музыкальным уже в первой сцене (оленья охота), где юноши и девушки, выступающие в роли хора, произносят слова нараспев, сопровождая каждое говорящим движением. Правда, не всегда синхронно, но что касается Ипполита (Алексей Франдетти), то он хорошо владеет и телом, и голосом.
Но вот богиня охоты (Артемида) уступает место другой богине – Афродите: появляется Федра. Ипполит еще не знает, что это новая жена его отца. Он отмечает лишь, что по наречию – чужестранка (текстовое оправдание акцента Татьяны Степанченко – уроженка Сибири, выпускница ГИТИСа, она давно уже работает во французском театре «Le Phenix», но и на московской сцене – не новичок: сыграла главную роль в спектакле ЦД/Р «Полуденный раздел»). Федра – дочь критского царя Миноса, сестра Ариадны, первой жены Тезея. Покинув Ариадну ради Антиопы, царицы амазонок (матери Ипполита), царь лишился покровительства Афродиты, и греховная страсть Федры к его сыну – месть богини. Но, с другой стороны, это и голос крови, или голос млека, который всячески будит в Федре Кормилица (Вера Алентова). Именно она ведет интригу, и ей принадлежит 35% всех строк трагедии, в то время как Федре – всего 13. Для Кормилицы Федра – это возможность через нее пережить то, что не удалось самой (Чтоб напиться – мне – наесться –/ За двоих греши и нежься,/Тешься, мучься.) Алентова играет великолепно и, обладая сильным голосом, явно затмевает Степанченко. Здесь русская актерская школа несомненно торжествует над европейской режиссурой. Вот такой французско-русский парадокс: поистине выдающаяся актерская работа Алентовой, пронизанная истинным трагизмом, оказывается вне стилистики спектакля.
В отличие от Кормилицы Федра-Степанченко даже в проявлении своей безумной страсти не по-русски сдержанна. Афродиту (а кого же, как не ее, олицетворяет Федра), думаю, сознательно одели в меха. Этой Федре зябко, страсть не согревает – наоборот, от нее веет смертельным холодом. Федра-Степанченко изначально знает, что обречена. Ее полный отчаяния монолог, обращенный к Ипполиту, больше похож на заклинание. То, что она предлагает пасынку, – не обычная земная любовь: О другом, о непробудном / Сне – уж постлано, где лечь нам – / Грежу, не ночном, а вечном, / Где ни пасынков, ни мачех, / Ни грехов, живущих в детях.… В связи с этим вспоминается высказывание Иосифа Бродского: «Цветаева – вовсе не бунт. Цветаева – это кардинальная постановка вопроса: голос правды небесной / против правды земной. В данном случае Федра – это трагедия невозможности реализовать столь сильное чувство в реальной жизни. Ибо в ответ на признание в любви она слышит от Ипполита: «Гадина!». Его женоненависть объяснима: дикий пасынок (хулитель Афродитин) служит целомудренной Артемиде, а не богине любви. Но дело тут не в богах и не в грехах. Эквивалент подобной страсти – только смерть. И Федра кончает с собой, повесившись на суке мирта (священное дерево Афродиты).
Появляется Тезей (Андрей Заводюк). Кормилица клевещет ему на сына: будто тот пытался соблазнить Федру, и она не вынесла позора. Тезей Ипполита проклинает, но обман раскрывается, правда, сын уже погиб. Заводюк очень четко держит ритм стиха и не перегружает каждое слово эмоциями. Но его слова заглушает погребальный вой впавшей в безумие Кормилицы, в котором тонет заключительный смысл его речи: Там, где мирт шумит, ее стоном полн, / Возведите им двуединый холм. / Пусть хоть там обовьет – мир бедный им! – / Ипполитову кость – кость Федрина.